November 23rd, 2016

Язык молитвы - "универсальный", "понятный"?

Новая колонка на сайте "Реальное время" - про язык проповеди и молитвы: http://realnoevremya.ru/articles/48748
Современная речь или «вечные» языки
Каким должен быть язык богослужения и проповеди? Дискуссии на эту тему ведутся в самых разных религиозных общинах — от тех, чья история исчисляется тысячелетиями, до возникших двадцать—тридцать лет назад. Недавно такая дискуссия возникла среди мусульман Татарстана.
Логика «лобового» миссионерства, а тем более современных политических, рекламных и пиаровских технологий, вроде бы подсказывает: надо быть понятнее и проще — и тогда тебя ждет успех. Именно к такой модели «передачи месседжа» подталкивают религиозных лидеров многие советчики и критики, особенно из внешней среды. Некоторые сообщества этим советам последовали — и, как ни странно, потеряли себя, а то и вообще исчезли. Самые яркие примеры — ряд «супермодных» в 60-е и 70-е годы протестантских объединений Северной Америки, Западной Европы и Южной Кореи. Эти группы, взявшие на вооружение самую современную для своего периода стилистику и лексику, оказались проектом одного поколения — ведь религиозная жизнь вряд ли предполагает быструю смену стилей, и поэтому перейти в 80-е годы с рока на диско, а в 90-е на рэп не получилось. В результате многие общины тонули в Лете вместе со старой модой.
В то же время западная («католическая») церковь, которую долго ругали за непонятную латынь, и в конце концов побудили от нее отказаться, простояла два тысячелетия — и начала терять народы Западной Европы именно сейчас, когда перешла на вроде бы «удобные» современные языки, многие из которых, впрочем, родились из той же латыни. Православные церкви — греческая, русская — не планируют отказываться от древних языков и находятся в состоянии стабильности или возрождения. Ислам не отказывается от изучения арабского языка — и также не испытывает ни малейших проблем с численностью верующих. То же можно сказать о традиционном иудаизме, где почти вышедший из употребления древний язык вообще получил новое развитие, став одним из современных.
Упрощение будет обманом
В чем же дело? Неужели в сфере религии работает логика, совершенно противоположная той, что действует в сферах политики, рекламы и пиара? Можете удивляться — но так оно и есть. Цель верующего человека, особенно миссионера или проповедника, — не «избраться», не «загнать товар» и уж тем более не «понравиться». Христос в Евангелии вообще предостерегает своих учеников: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо!» (Лк. 6, 26). Цель проповедника — не устроить себе и другим комфортную жизнь на земле, а открыть вечное небо. И сама эта цель во многом противоположна политической, рекламной или пиаровской.
И вот тут начинается самое интересное. Бог и реалии горнего мира — по крайней мере в христианском понимании — достаточно сложны, чтобы описать их простыми словами. Бог вообще непостижим в земных категориях — и потому православное духовное наследие старалось описать скорее то, чем Он не является, а не предложить некую стройную систему Его «исчерпывающего» определения. Настоящие христианские богослужебные и богословские тексты достаточно сложны — и простой перевод не упростит их понимания, в то время как «редукция» этих текстов до культуры комиксов и рекламных слоганов лишь еще больше запутает людей, уведя их в сторону от настоящего богомыслия. Да, афористичные изречения пастырей, юродивых, да и самого Евангелия не менее значимы, чем теологические трактаты. Но и эти слова подчас никак нельзя назвать «простыми» для понимания человека, привыкшего ставить выше всего свободу греха.
Богословие и богослужение в истинном христианстве — это не о «старом», а о вечном. Не только о «традиции», но о вещах надмирных. Поэтому «упрощение» в этом случае всегда будет в какой-то степени обманом.
Русскоязычные проповеди в мечетях: помогут ли?
Почти все мировые религии объемлют людей разных национальностей. И, конечно, во многих религиозных кругах возникает искушение универсализировать язык проповеди и молитвы. Кто-то среди современных мусульман скажет, что общим языком должен быть русский или арабский. В православной среде — причем не только на Западе, но и в России — я встречал людей, считающих английские богослужебные тексты более понятными, чем церковнославянские. Покойный митрополит Антоний (Блум), служивший в Лондоне, сказал мне по этому поводу: «Интересный феномен». В самом деле, если современные города становятся все более интернациональными, почему бы не служить по-английски…
Да, для удобства людей, не знающих местного языка, такое положение дел может оказаться весьма полезным. Например, если мигранты из Средней Азии знают русский лучше, чем татарский, проповеди на общегосударственном языке не только помогут им выучить его, но и будут способствовать их интеграции в местную общину. Это будет способствовать нейтрализации влияния экстремистов, часто проповедующих среди диаспор на языках, малопонятных основному населению страны и даже правоохранителям.
Однако не стоит сбрасывать со счетов многовековую привязку языка проповедей и религиозных трактатов к культуре определенного этноса. Разорвать эту связь, лишая русских или татар, евреев или бурят национально-религиозной идентичности, выгодно только тем, кто хотел бы превратить людей и народы, с их неповторимым характером, в легко управляемое стадо «общечеловеков», которых можно отформатировать под любые стандарты политики, рекламы или пиара. Если мы не хотим превращаться в нечто подобное, нам надо отстоять право человека и народа на самобытность, в том числе этническую и религиозную. «Общечеловеческий стандарт» в этом редко бывает помощником. И поэтому его стоит признать не «универсальным», не самым прогрессивным, а лишь одним из многих. Не худшим, но и не лучшим, чем идентичности отдельных народов и религиозных общин.
Протоиерей Всеволод Чаплин

Мода на грех

И еще одна колонка, c сайта "Лайфа": https://life.ru/t/%D1%80%D0%B5%D0%BB%D0%B…/…/moda_na_ghriekh

Указание папы римского Франциска разрешить рядовым католическим священникам отпускать грех аборта вызвало неожиданно бурную реакцию, однако оно было вполне ожидаемым. Поясню ещё раз, о чём идёт речь. Раньше отпускать этот грех могли лишь епископы — главы церковных регионов — и специально назначенные священники, как правило, также по одному на регион. Теперь это может делать каждый. И наверняка найдутся сотни клириков, которые будут с лёгкостью отпускать грех, приравниваемый в христианской традиции к убийству. Понятно, что такие священники наверняка сразу же станут пользоваться особой популярностью в обществе.
Решение папы вполне укладывается в его логику постепенного, маленькими шажками, ослабления строгости католических нравов. Он фактически отказался от осуждения гомосексуальности (хотя и не перестал считать грехом гомосексуальные половые акты), начал открывать дорогу для допуска к причастию людей, разведшихся и вступивших в повторный брак (совсем недавно это для католической традиции было немыслимо, ведь Христос приравнивал женитьбу на разведённой к прелюбодейству).
Приспособление к нравам "современного человека", в том числе к привычкам, которые в Библии объявляются греховными, — это политика не только нынешнего папы, но и всего ордена иезуитов, к которому он принадлежит. "Общество Иисуса" в миссионерских целях готово было "подстроиться" под самые разные культуры, этносы, моды и привычки. Похоже, оно до мелочей определяет и деятельность Франциска — вспомним, что до избрания папой кардинал Бергольо практически не отметился самостоятельными взглядами, а на фото представал довольно угрюмым, без знаменитой нынче широкой улыбки. Теперь он — явно "коллективный проект", цель которого — приспособиться к нравам широкой западной публики.
Однако может ли это быть успешной миссионерской стратегией? Или речь идёт просто о том, чтобы продлить — хоть на пару веков — спокойное существование католической структуры, которое может кончиться спокойным умиранием? Церковная история показывает: христианство выигрывало именно тогда, когда не успокаивало людей, не сливалось с "социологическим фоном", а говорило правду — неудобную, раздражающую, заставляющую меняться или бурно протестовать.
Не случайно в высших католических кругах зреет недовольство папой, всё чаще вырывающееся наружу. "Начинается" — так озаглавил известный ватиканист Роберт Мойнихан свою статью о критическом письме, направленном понтифику четырьмя кардиналами ещё 19 сентября этого года. Ответа так и не последовало (уход от прямого разговора — тоже известная иезуитская тактика), и потому послание на днях было обнародовано.
Первый из пяти изложенных в нём пунктов — прямой вопрос: действительно ли папа считает возможным допуск к причастию людей, живущих во втором браке при нерасторгнутом первом (а католический брак вообще практически нерасторжим)? Дальше Франциска спрашивают, действует ли в учении о разводе и причастии значительно более строгая позиция, занятая ранее папой Иоанном Павлом II (по католическому учению, папа неправильного учения провозглашать не может).
Между прочим, ещё в октябре 2015 года 13 других кардиналов, причём гораздо более влиятельных, "поставили вопросы" в связи с линией Франциска в области личной и семейной этики. Тогда ответом тоже стало молчание. Логика "Общества Иисуса" старается уходить от евангельского "да — да, нет — нет"… Однако кардиналы и другие внутренние критики всё сильнее припирают Франциска к стене, спрашивая: продолжает ли Ватикан считать христианское нравственное учение неизменным, потому что оно дано неизменным Богом, или же всё относительно, а главное — выживание и популярность?
Будем надеяться, что лукавая логика не проникнет в православное социальное учение вслед за не самым удачным примером папы, популярного всё более вне Церкви, а не внутри неё. Кстати, подход православной церкви к греху аборта до недавнего времени оказывался де-факто более либеральным, чем у католиков. Этот грех отпускали обычно сразу и без долгих рассуждений. Вызвано это было тем, что в советское и раннее постсоветское время женщины считали аборт обычным делом и не были готовы к тому, что о нём вообще спрашивают на исповеди.
Но сейчас — во многом благодаря СМИ — о греховности аборта многие узнали. И всё больше священников стали накладывать на лицо, совершившее аборт (а также и на врача, и на мужчину — отца неродившегося ребенка), временное отлучение от причастия. Традиционный его срок — 10 лет, как за убийство — сейчас редко соблюдается. Но полгода-год — очень часто.
Это предписывают и Основы социальной концепции Русской православной церкви: "Не отвергая женщин, совершивших аборт, Церковь призывает их к покаянию и к преодолению пагубных последствий греха через молитву и несение епитимии с последующим участием в спасительных Таинствах" (XIII.2). Епитимия — это наказание, обычно в форме временного отлучения от причастия. Таким образом, доступ к этому таинству сразу после раскаяния в аборте объявляется невозможным. В таинстве покаяния — то есть при исповеди — Господь прощает любой грех. Но за некоторые грехи Церковь обязана наложить ту самую епитимию. Прежде всего для того, чтобы изгладить духовные и нравственные последствия греха.
Тем, кто приходит в храм за быстрым и комфортным "религиозным обслуживанием", это, конечно, не понравится. Но христиане превратятся в самопародию, если будут думать прежде всего о привлечении или удержании "клиента", а не о том, что говорится в Евангелии. Увы, Нагорная проповедь, а тем более следование ей (а именно к этому призывал Христос) мало совместимы с приспособлением к моде на грех.
Прот. Всеволод Чаплин